Этот окружающий нас мир, как и другие, неизвестные нам миры, мы признаем не вечными, т.е. прежде они не существовали. По самому существу своему материальный мир не может быть вечным, но должен получить начало от внешней по отношению к нему, нематериальной причины.

Но существует ли в мире что-нибудь нематериальное? Не материально ли всё, что в нас и что вокруг нас? - Конечно, нет! Нематериальный мир мы знаем лучше материального, ибо знаем его непосредственным собственным опытом. В нашем разуме, в чувстве и воле проявляется нематериальный, духовный мир. В противоположность материальному, духовный мир не подвергается разложению или уничтожению. Следовательно, духовный мир может существовать бесконечно.

И мы исповедуем, что дух наш бессмертен, то есть никогда не прекратит своего существования. Однако его нельзя назвать вечным, потому что было время, когда он не существовал. Он был призван к бытию иным Духом, той же Творческой, Духовной, внематериальной Личностью, Которая сотворила и материальный мир, т. е. Богом.

Бога мы исповедуем совершенным, т.е. совершенно мудрым, совершенно любящим, абсолютно милостивым, праведным и всемогущим. Всемогущество Божие значит, что ничто внешнее не ограничивает Его.

Бог сотворил мир, чтобы как можно большее число существ имело радость бытия - ту радость, которую Он Сам всегда ощущает в полной мере.

Бог сотворил все доброе и ничего злого. Зло появилось от того, что некоторые из сотворенных Богом духоносных существ, ангелов и людей, имея свободу выбора, избрали зло и отвергли Бога и Его добро. Своих исконных даров Бог никогда не отнимает. И вот, свободно отвергнув Бога и добро, диавол всю свою мощь бросает на отторжение от Бога прочих разумных существ, сначала ангелов, потом и людей.

Почему Бог попускает это? - Мы не знаем. Но мы веруем и исповедуем, что в конце веков силою Божией любви и премудрости, все окажется во благо.

Мы же, верующие христиане, будем молиться нашему Милостивому Богу, чтобы и отступившим от Него и Его не ищущим Он явил Свою святую истину, дабы и они пришли к познанию истины.

Но ведь почти две тысячи лет тому назад не атеист и не безбожник, а избранный проповедник веры, святой апостол Иоанн Богослов, провозгласил: "Бога никто никогда не видел." И эти слова были сказаны не в опровержение, а в утверждение нашей веры в Бога.

Некогда мученически закончивший свою жизнь архиепископ Тихон в ответ на довод о несуществовании Бога потому, что Его не видно, спросил: "А ум свой мы разве видим? Значит ли это, что у нас нет ума?" В этом вопросе не только остроумная находчивость. Здесь - разъяснение существа дела.

Что такое наш ум? Это, наравне с чувством и волей, одна из граней, одно из проявлений нашего духа.

Почему же эти самоочевидно существующие силы души остаются для нас невидимыми? Потому что, будучи проявлением духа, они нематериальны. А одним из основных свойств духовного мира является его невидимость и неощутимость его внешними средствами, его неизмеримость.

Вот почему и Бог невидим.

Но как же тогда можно познавать Его? Внешний мир мы познаем посредством наших чувств. Даже душу другого человека наша душа познает телесными чувствами: для того, чтобы человек узнал мысли другого человека, надо, чтобы он своим телесным языком через материальные звуковые волны донес эти мысли до нашего слуха.

Только себя самого познает человек не внешними чувствами, а непосредственным внутренним процессом. Не глазом вижу я свои внутренние движения, не слухом и не осязанием ощущаю в себе душевные процессы.

Вот этому-то, внутреннему, не связанному ни с телесным зрением, ни с телесным слухом, душевному процессу открывается Бог. Лично опытно ощутить бытие Божие человек, за редкими исключениями, может только внутренним процессом, прислушиваясь к тому Божиему голосу, который то громче, то слабее звучит в каждой человеческой душе.

Итак, мы познаем Бога и внутренне и внешне. И если мы будем развивать в себе это познание, то нас не смутит отрицание бытия Божия на основании того, что Он невидим.

Как бы высоко не вздымались волны безбожия, какую бы страшную хулу, кощунства и издевательства над именем Божиим не произносили человеческие уста, - все равно, ощущение Бога, иногда совершенно несознательное, остается неистребимым в человеческой душе, потому что эти ощущения свойственны ее природе, ибо она сотворена именно для развития в себе чувства присутствия Божия.

Бог есть полнота Добра. Он добр, и всё, что творит Он, добро весьма. И вот потому-то и можно сказать, что когда человеческая душа тянется к добру, она тянется к Богу. Как учил митрополит Антоний Киевский, всякое добро, где бы оно ни находилось и кем бы оно не творилось, неизменно принадлежит Богу. И человеческая душа это чувствует. Поэтому где бы ни проявлялось добро, душа человека тянется к нему.

Когда человек не лжет другим или себе, то он очень ясно ощущает добро в его отличии от зла. Ему свойственно, забывая свою выгоду, тянуться к добру, любоваться им и защищать его. Даже средний обычный человек, если видит, как другой приходит на помощь нуждающемуся, одобряет это. Если слышит о победе справедливости, радуется этому. Он преклоняется пред геройским подвигом.

Обычная же человеческая душа знает и любит добро. Как бы ни старались враги нашей веры определить добро иначе, чем оно есть на самом деле, объявить добром выгоду класса, партии или расы, - все равно, душа человеческая в большинстве своем никогда с этим не согласится, никогда не потеряет она способности узнавать добро и тянуться к нему.

А любя добро, человек любит Бога, ибо Бог - полнота добра. Он же есть и полнота Правды, и полнота Мудрости, и полнота Красоты. Поэтому не испорченная человеческая душа тянется ко всему этому.

Одной из высших радостей в жизни является радость видеть добро и правду торжествующими, а зло - побежденным, созерцать проявления мудрости и любоваться красотой. Во всем этом человек забывает свою выгоду, и даже самые корыстные люди жертвуют частью своего имущества на предметы красоты или на дело, которое они считают правым.

Что же вызывает в человеке эту драгоценную способность, хотя бы отчасти, забывать свои расчеты и бескорыстно наслаждаться созерцанием торжества правды, добра, мудрости, красоты?

Эту драгоценную способность человеку обеспечивает его, иногда сознаваемая, а иногда неосознанная тяга к Господу Богу, создавшему его для того, чтобы он, познавая Бога и Божии свойства, любовался ими, славил их и старался украситься ими.

И даже если насильственно отторгнутый от своего Творца человек забывает и самое имя Божие, все же еще долго звучат в его душе неземные мотивы любви к добру, к правде, к мудрости и к красоте. Еще долго сохраняется в нем священная способность любить основные свойства Божии. Не скоро уничтожается в человеческой душе то, что Господь вложил в её природу.

Действительно, начнем с недавнего открытия об огромном, но ограниченном размере вселенной. Разве такое представление не больше соответствует истинно христианской идее о бескрайнем величии Божием, нежели древнее представление о земле, как о центре вселенной, ее значительнейшей части, когда какой-нибудь завоеватель, покоривший тот или иной значительный отрезок этой первостепенно важной для всей вселенной земли, в собственном мнении и во мнении окружающих его людей мог серьезно сопоставлять себя с Богом? До самого последнего времени большинство ученых предполагало, что вселенная бесконечна. Сейчас же установлено что диаметр ее приблизительно 15 миллиардов световых лет. А что же находится за пределами её? Никто не знает. В христианском понимании, только Бог бесконечен и ничем не ограничен.

Эту веру поэт Державин выразил в следующем вдохновенном стихотворении:

Светил возжженных миллионы

В неизмеримости текут,

Твои они творят законы,

Лучи животворящи льют.

Но огнены cии лампады,

Иль льняных хрусталей громады,

Иль волн златых кипящий сонм,

Или горящие эфиры,

Иль вкупе все светящи лиры -

Перед Тобой - как ночь пред днем.

Возьмем новейшее открытие о разложении атома. Когда в науке господствовала теория о сохранении материи, внецерковный ум мог приписывать материи Божеское свойство вечности и безначальности. На этом-то и был построен материализм. Но бомбы Хиросимы и Нагасаки вместе со смертоносным ужасом, внесенным ими в мир, вдребезги разбили эту теорию, и мы теперь достоверно знаем, что материя не вечна, не безначальна, она имеет начало и будет иметь конец, и тем властно каждому хотящему слышать вещает развенчанная в своей безначальности и вечности материя о своем Создателе. Итак, новейшая теория гораздо нагляднее прошлой свидетельствует о Боге, Творце неба и земли.

А теория расширяющейся вселенной, по которой, все гигантское множество звездных миров биллионы лет назад было сосредоточено в одной точке пространства! Разве с нашей христианской точки зрения эта теория не более верна, чем теория о статичной, неподвижной вселенной?

И дело, конечно, не в том, что нам легче представить себе творческий Божий глагол, раздавшимся в одном пункте вселенной. Он совершенно также мог раздаться и на пространстве в миллионы световых лет. Но по теории расширяющейся вселенной, тварный вещественный мир, ни в малой мере не претендуя на Божеское свойство пространственной бесконечности, приобретает свойство богоуподобления. Малый в начале, он становится все более великим. Мы угадываем тут аналогию с человеком, наделенным свойством богоуподобления, по слову св. Василия Великого: "Я - тварь, но получил задание стать богом," - т.е. все более и более уподобляться Богу - процесс, рассчитанный на вечность, чтобы никогда не завершиться. Человек призван уподобляться Богу духовно: умственно и нравственно, своим богоподобным духом, - а материальная вселенная уподобляться Богу пространственно.

А теория эволюции живых организмов? логически неизбежно она требует присутствия Божией хозяйской направляющей руки, потому что вся эта теория построена на аналогии естественного отбора с отбором искусственным и, следовательно, если искусственный отбор совершается лишь при наличии хозяина и его направляющей руки, то здравомыслящий разум вправе требовать того же и при отборе естественном.

Какую бы область науки мы ни взяли, - мы всюду встретим в ней не опровержения нашей веры, а подкрепления её или полезные иллюстрации.

А новые исторические открытия? Ведь еще недавно, когда древнейшими манускриптами Священного Писания были манускрипты IV и V веков, можно было выдвигать теории (напр., Баура или Морозова) о появлении христианства чуть ли не в III веке и о написании св. Евангелия чуть ли не отцами Церкви IV века. Теперь мы имеем рукописи новозаветных писаний II и III веков, и отрывки Евангелия от Иоанна, ранее более всего подвергавшегося критике и сомнению в маловерных кругах, существующие даже в рукописях самого начала II века, т.е. написанных в те времена, когда еще жил сам апостол Иоанн.

Мы говорим тут об отрывках евангелия от Иоанна, находящихся в библиотеке И. Риланда в Манчестере. Чтобы понять почему рукописи христианского Св. Писания древнее IV века так редки, надо вспомнить некоторые обстоятельства древнехристианской жизни. Христиане в первые века были очень бедны, за редкими исключениями. Следовательно, свои книги они могли иметь только переписанными на дешевом материале. Таковым был папирус. Но папирус может сохраниться в течение долгого времени, только если он находится в абсолютно сухом месте. Достаточно на него попасть хотя бы небольшому количеству влаги, и он сгнивает в одно-два десятилетия. Следовательно, книги на папирусе имели шанс сохраниться в течение тысячелетий только в безводных, сухих местах, т.е. в пустынях. Но в пустынях до появления монашества в IV веке не было христианских селений. Единственным местом древнего мира совершенно сухим с редчайшими выпадениями осадков, и, в то же время, не бывшим пустыней, является Египет. Вот почему именно в Египте и были найдены все древнехристианские манускрипты на папирусе.

Прочным, выдерживающим тысячелетия, материалом для книг являлся в древности пергамент - хартия. Конечно, и на нем писали свои книги христиане с древнейших времен. Мы помним, как св. ап. Павел пишет св. ап. Тимофею: "Принеси мне книги, особенно, кожаные" (2 Тим. 4:13), - т. е. именно пергаментные (пергамент выделывался из кожи, по преимуществу из ослиной или телячьей). Но они, вследствие бедности христиан, были очень редки, а кроме того, во время гонений на христиан, особенно, во время лютейшего - последнего гонения при императорах Диоклетиане и Максимиане в начале IV века - христианские книги тщательно и систематически уничтожались. Мы имеем много исторических повествований того, как христиане при этом отдавали свою жизнь не только за веру свою, но и за свои святые книги, сопротивляясь приказам императоров, предписывавших уничтожать книги христиан. Конечно, при этом книги пергаментные больше бросались в глаза и, будучи более объемными, труднее могли быть скрыты.

А новейшие подтверждения исключительной точности географических указаний святой Библии, опровергающие домыслы о Ее мифичности! Правительство современного Израиля с неизменным успехом проводит геологические исследования в Палестине, руководясь соответственными указаниями Библии.

Но не только перечисленными тут примерами, со всех сторон подкрепляющими веру для неосведомленных, мы богаты по сравнению с предыдущими поколениями. Мы обогатились и страшным опытом, доступным ранее лишь святым прозорливцам, а ныне очевидным каждому, узнали систему и методы работы бесов.

В течение веков, начиная с евангельских страниц, нам говорилось, что основным методом действия сатанинских сил является ложь. "Он ложь есть и отец лжи. Когда говорит он ложь, говорит свое."

Самое название "диавол" значит - "клеветник" и излюбленным видом лжи, главным его орудием, является клевета. Он непрестанно клевещет, т.е. порочно, в дурную сторону истолковывает каждое явление в мире, преимущественно же духовные явления: действия Божии, действия ангелов и действия людей.

Другим излюбленным для бесовской силы видом лжи является прельщение и соблазн людей несбыточными привлекательными обещаниями невероятных наслаждений, невероятного счастья, а когда соблазненные поверят и поддадутся им, - порабощение их насилием и мучительством.

При этом святые отцы постоянно указывают нам, что по существу диавольская сила слаба и ничтожна: она сильна только нашей слабостью. Диавол хитер, но не умен. Он умеет разрушать, но не созидать. Достаточно решительно противостоять ему, проявить нравственное мужество и твердость, и все его потуги рушатся.

Все это мы познавали в течение всех веков христианства по свидетельству святых духоносных отцов и подвижников, а теперь мы все это воочию увидели в царстве воинствующего безбожия, каким была наша несчастная Россия.

Орудием коммунистов всегда была ложь; и из разных видов лжи излюбленными являются неустанная клевета на все доброе в человечестве и пропагандные обещания счастья и довольства, сменяющиеся порабощением, мучительством и нищетой, как только соблазненные поддались соблазну. Они очень умелы в разрушении, а в созидании - бесталанны.

Итак, наша эпоха очень обогатилась духовным религиозным опытом, неведомым прежде бывшим поколениям, многое стало для нас очевидным. Господь этими явлениями в столь разнообразных сферах знания стремится подкрепить нашу слабеющую веру.

Но почему же наша вера в нынешних поколениях, несмотря на все столь многочисленные подкрепления ее, слабеет?

Да и в последующие века, до наших включительно, не элита научного знания торопится восстать против веры. Наоборот, сколько великих ученых мы знаем, как верующих людей. Но достаточно весьма небольшой суммы знания, чтобы возгордиться ею, в ней утвердиться, и, самоутвердившись, начать бунт против веры, особенно если на это толкает грехолюбие, стремление сбросить с себя нравственные заповеди веры. Очень показателен в этом отношении анекдотический красноармеец, подошедший к глубоко верующему физиологу Павлову, вышедшему из церкви, и сказавший с высокомерной снисходительностью ученому: "Что старина, молишься еще, эх темнота, темнота!"

Таких примеров много в истории. Гордый и развращенный средневековый германский император Фридрих II (не путать с Фридрихом Прусским) никак не выделялся научными знаниями из современного ему средневекового общества, когда дерзко восстал против христианства, называя Господа нашего Иисуса Христа, наравне с Моисеем и Магометом, "обманщиком."

Лев Толстой, хотя и одаренный гениальным даром писательства, научно и культурно ни в какой мере не был выдающимся человеком. Как известно, он не смог окончить курса Казанского университета и покинул его вследствие неуспеваемости. И тем не менее его безграничная гордыня и самоутверждение заставили его дерзко восстать против христианской веры и Церкви.

Ни Маркс, ни Ленин - люди средней культуры, - не обладали какими-нибудь глубокими научными знаниями, когда начали свой страшный штурм небес. Но всем им присуща была крайняя гордыня, уподобляющая человека отцу зла - диаволу. Столь же губительна и столь же ответственна за современное падение веры вторая причина отчуждения человека от Бога - жажда наслаждений и стремление освободиться от нравственных ограничений.

Русский революционный бунт против Бога питался главным образом этим стремлением сбросить все сдерживающие законы и утвердить принцип: "все позволено," - как предвидя это писал еще за полстолетия до революции наш великий верующий мыслитель и писатель Ф. М. Достоевский. А как обманула бесовская сила соблазненных ею людей и вместо обещанного ею принципа "все позволено" ввела положение, когда ничего не позволено, все порабощено, мы - наше поколение - хорошо знаем.

Смиряться и ограничивать себя нелегко. Но только в этом надежда на спасение человечества. Пример древнего культурного мира, умевшего смиряться и в то же время подниматься на большие культурные высоты и тем нашедшего путь к величайшей христианской духовности и к большому культурному расцвету, - пример для всех веков и поколений, драгоценный и ободряющий.

На это триста лет тому назад ответил ученый мыслитель Паскаль, сказав: "Если бы геометрические теоремы также касались всех желаний и страстей человеческих, как истины веры, то геометрия вызывала бы столько же возражений, как и религия."

Научные знания обычно остаются внешними. Выучил ты теорему о гипотенузе и катетах, и она остается в памяти, никак не влияя на твою жизнь.

Но если ты поверил в бытие Божие, в Божие воздаяние за всё, содеянное в твоей жизни, то ты обязан переменить всю свою жизнь, подчинив свою волю, свои страсти и свои, быть может, самые заветные желания этому закону. Человек не хочет отказываться от своих желаний, и вот он жадно начинает искать, как и что можно изменить в непреложном Божием законе, чтобы сделать его совместимым со своими стремлениями.

Желаний, несовместимых с Божиим законом, у людей много. У одних - одни, у других - другие. Потому по-разному люди и стремятся переделать Божий закон. Но всегда также находятся люди, верные Божиему закону, которые почитают его выше своих желаний.

Оттого возникают в религии споры и столкновения. Когда же против религии восстают те, кто необузданно стремится следовать своим желаниям, они отбрасывают не отдельные, кажущиеся неприятными стороны Божьего закона, но весь этот закон в целости.

Так возникает безбожие.

Таких героев духа много появилось за эти полвека у нас на родине, где так жестоко была гонима вера. Мы преклоняемся перед подвигом этих героев духа. Мы знаем, что и внешняя наука имеет своих мучеников, шедших на испытания, а иногда и на смерть, за истины внешнего знания. Мы уважаем их подвиг.

Но их подвиг в значительной степени является лишь их личным подвигом: в жизни большинства людей ничего не изменится от того, как представлять себе мироздание: солнце вращается вокруг земли или земля вращается вокруг солнца. А от разницы в вере, т.е. верить ли во Христа, в Будду или в Магомета, от признания или непризнания церковных таинств, а тем более от признания или непризнания основных истин религии: бытия Божия, вечности души и загробной жизни - от всего этого в корне меняется человеческая жизнь.

Вот почему так много сомнений, так много разногласий возникает вокруг вопросов религии.

Но тихим, нечеловеческим, неземным, надмирным светом сияют эти истины, и человеческая душа, искренне ищущая их, готовая, подобно евангельскому торговцу, всё отдать за драгоценную жемчужину истины, с Божией помощью находит их.

Ведь, несмотря на весь гигантский технический прогресс нашего времени, все же наблюдатель мировых пространств с земли подобен мальчику, заглядывающему в гигантский цирк через крохотную щелочку. Ведь в противоположность химику или ботанику, могущему предметы своего изучения подвергнуть непосредственному анализу и опыту, астроном может только наблюдать свои объекты и при том наблюдать их не в том виде, в каком они существуют сейчас, а одни объекты - ближайшие звезды - такими, какими они были годы или десятилетия назад, другие не отдельные галактики - такими, какими они были миллионы лет тому назад.

И тем не менее, астроном уверенно говорит, что такая-то звезда имеет водород, такая-то хлор или железо, на таких-то звездах материя находится в таком-то состоянии, а на других - в другом. Откуда он берет эти утверждения? На что он опирается в своих заключениях? Ведь ни он, и никто другой не может дотянуться до звезды и проверить эти заключения.

Все свои домыслы астроном строит на химических и физических опытах, производимых тут, на Земле, и выводы из этих опытов смело переносит в мировые пространства. Если раскаленные пары меди здесь на земле дают зеленые лучи, то значит зеленые лучи и в отдаленнейших мирах за квинтиллионы километров от нас должны свидетельствовать о присутствии раскаленных лучей меди.

А если материя в этих отдаленнейших пространствах вселенной обладает иными свойствами, чем тут на земле? Ведь этого никто проверить не может.

Но нет, астроном никогда не усомнится в единстве существа материи и ее законов. Он несомненно верит в это и на этой вере строит всю свою научную работу. И в тех малых приложениях, какие нам стали доступны за последние годы, эти астрономические выводы находят себе блестящее подтверждение. На том малом внеземном отрезке вселенной, который удалось посетить русским и американским космонавтам, они не встретили ни иной материи, ни иных законов природы, а только те, которые мы знаем тут, на Земле.

О чем это говорит? Это говорит о том, что все научные работники верят и на этой вере строят всю свою научную работу; верят в то, что вся вселенная построена по одному плану; и законы, царящие во всей вселенной, одни и те же от крохотного уголка земли до отдаленнейших суперзвезд и галактик.

А это, в свою очередь, свидетельствует не только о том, что единый план и единые законы могли явиться только от Единого Законодателя, но и о том, что вера в это является непременным условием всякой научной работы, а в научной астрономии проявляется, может быть, с наибольшей яркостью.

Атеисты, хотящие приписать нам неверное, языческое представление о Боге, живущем в материальном мире над облаками, думали нанести удар нашей вере, принеся из пространства космоса подтверждение того, что там царят те же физические законы, как и тут, на земле. Слепые, они не понимают, что они приносят нам лишь новые и новые свидетельства об основном догмате нашей веры, о том, что Творец неба и земли царит над всем пространством несчетного множества миров, и на всем этом пространстве господствуют Его законы.

Но что такое религия? Религия по-латыни значит связь, связь Бога с людьми и людей с Богом.

Поверив в Бога, утвердив Его бытие всеми тремя гранями своего духа, человек обращается к Богу с молитвой. Молитва есть беседа с Богом. Это второе проявление религии, как связи человека с Богом. Молитва - это совсем не выпрашивание себе чего-то у Бога, какой ее представляют себе люди, не знающие веры. Просительная молитва занимает значительное место только у примитивных людей. Главное, основное содержание молитвы - это обращение любящего сердца к Любимому. Письма влюбленных, разговоры искренних друзей, обращение любящих детей к их родителям - вот что из обычной жизни больше всего похоже на настоящую молитву. Радость в Боге, благодарность Ему за Его снисхождение, восхваление Его, восторг перед Его мудростью, пред благостью и силой и красотой и правдой Божией - вот что в наибольшей степени наполняет наши молитвы, и вот чем полны последования наших богослужений и обычных молитвенников.

Сознание своей ничтожности, своей греховности-виновности перед Богом является следующим важным элементом христианской молитвы. Просить о прощении грехов, об укреплении веры, о том, чтобы, несмотря на нашу греховность, Господь не отнял бы от нас Своей любви, - вот еще один важный элемент молитвы.

Итак, молитва - это второй вид связи человека с Богом.

Третьим видом связи человека с Богом является его жизнь по Богу. Поверив в Бога, утвердив для себя Его бытие всеми сторонами своей души, укрепив связь с Ним в молитве, человек ощущает присутствие Божие в каждом мгновении своей жизни и хочет, чтобы каждое это мгновение было бы угодным, приятным Богу. Так религия, то есть связь человека с Богом, пронизывает всю жизнь человека, просветляя её и всю её делая ценной и осмысленной.

Религиозный человек - это значит человек, связанный с Богом. Как любящий муж не с огорчением, не рабски по принуждению, но свободно, светло и радостно сознает, что во всем, во все минуты жизни связан он с той, кого любит и радостно пользуется каждой минутой, чтобы, беседуя с нею, рассказать ей все, что делается в его душе, и выразить ей свою любовь, стараясь при том не сделать ничего, что может огорчить её, - так и истинно верующий человек всегда радостно ощущает свою свободную, по собственной своей воле принятую на себя связь с Богом, стремится всегда быть мысленно с Ним, рассказывать Ему о всех движениях своей души, выражать свою любовь к Нему и старается никогда ничего не сделать, не сказать и не подумать такого, что могло бы огорчить любящего Бога, быть неугодным Ему и нарушить связь с Ним.

Святой Василий Великий, в жизни своей осуществивший этот идеал, пишет: "Ни глаз да не действует без Бога, ни рука да не движется без Него, ни сердце да не помышляет неугодное Богу" (т. 1, с. 147).

Недаром единение человека с Богом, нашу связь с ним, т.е. религию, Священное Писание уподобляет браку, браку Агнца, Сына Божия, с верующей душой, а Церковь называет Господа "Женихом душ и сердец наших."

Вот что такое религия, вот почему за свою религию, за свою связь с Богом всякий верующий человек должен бороться до последнего вздоха, всеми своими силами, в мере большей, чем самый любящий человек будет бороться за того, кого любит.

В значительной степени противоречие это неизбежно так как религиозное мировоззрение - явление устойчивое, принципиально вечное, а научное мировоззрение - явление неустойчивое, постоянно меняющееся в зависимости от новых открытий и развития научных воззрений.

Религиозное мировоззрение, осмысливающее жизнь и придающее ей определенное направление, не может меняться от того, что, например, атом в XIX веке считался недробимым, а в XX веке доказано, что он делим.

Научная же работа должна быть совершенно свободной в своих опытах, изысканиях и выводах. Она не может руководствоваться в этом никакими предвзятыми, вне её области созданными мыслями. Поэтому, строго говоря, научного мировоззрения, как величины постоянной, вообще не может быть. Это величина - всё время меняющаяся, в зависимости от успехов развития знания.

Но значит ли это, что полная разобщенность между религиозным мировоззрением и научным знанием должна всегда оставаться, что эти два источника понимания мира и его явлений несогласуемы между собой?

Совершенно нет, наоборот, такое расхождение - очень печальное явление, вносящее разлад и соблазн в человеческие души. Целостность и последовательность всего мировоззрения является драгоценным свойством, которым в полной мере обладали святые апостолы и великие отцы и учители Церкви древних времен.

Вопреки обычному представлению, такая целостность, такое единство миросозерцания достигалось ими совсем не тем простым приемом, который им приписывается вульгарными описаниями: обоснованием и своих религиозных, и своих научных представлений на одном Священном Писании. Вопреки распространенному представлению, такое упрощенное решение проблемы принципиально неправильно и с церковной точки зрения недопустимо.

Если относительно социальных вопросов мы знаем что Христос Спаситель со всей решительностью сказал вопрошавшим Его: "Кто поставил Меня судить или делить вас?" и этим отклонил от Себя непосредственное решение социальных проблем; если государственную область, по мыслям митрополита Антония, Господь предоставил свободной человеческой воле и не хочет ни в малейшей степени догматизирования в ней, то же самое можно сказать и относительно научной области. Церковь никогда не покровительствовала ссылкам на Священное Писание или на свое предание, как на справочную книгу по естествознанию и по другим отраслям науки. И если такие ссылки тем не менее делались, а Церковь за это не карала, то лишь по снисхождению к творческой слабости делавших эти ссылки, ибо от такого их образа действий непосредственного душевного вреда не происходило.

Но церковные творцы так не поступали. Апостол Павел знает греческую философию, знает талмудическую мудрость и при возникновении соответствующей нужды умеет обращаться с этими внецерковными источниками знания. Припомним для образца его знаменитую речь в Афинском ареопаге (Деяния Апостолов 17:22-31).

Еще более отчетливо это видно на примере св. Василия Великого. В своем Шестодневе в связи с изложением истории творения мира, конечно, по Священному Писанию, потому что это религиозная тема, научному опыту не доступная, св. Василий Великий, как только дело касается естественнонаучных тем, переходит на соответствующую научную почву.

Но все величественное богатство своих знаний подчиняет св. Василий Великий, также как и апостол Павел, мудрости высшей, мудрости церковной, принося ей извне добытое богатство, а не беря его просто от нее. Целостность мировоззрения св. Василия Великого, также как и апостола Павла, от этого нисколько не нарушается.

К сожалению, это, открывающее такие широчайшие горизонты, направление мысли было оставлено. Оно требовало очень большого напряжения мысли и гибкости ее, так же как и высокого духовного уровня. Оно требовало непрестанной умственной работы, ибо ее секрет заключается в постоянном проведении в каждый период новых связующих нитей между вечным христианским мировоззрением и постоянно меняющимся научным воззрением.

Упадок этой творческой соединительной работы произошел отчасти вследствие общего культурного снижения в средние века, но, отчасти, и вследствие того, что в течение наступившего сравнительно спокойного периода церковной истории христианское человечество не только в "юродивой," но и в "мудрой" своей части, "как жених замедлил, то задремали все и уснули" (Мт. 25:5). Гигантский взлет творческой мысли, такой поразительный в Василии Великом и его современниках, снизился. На пытливые вопросы человеческого ума стали следовать часто вялые ответы компилятивно составленные из ссылок на Священное Писание и предания Церкви. Такие ответы удовлетворяли в течение веков и спрашивавших и отвечавших. Непосредственного душевного вреда от этой сонности не было, опасностью для спасения не грозило. Нравственная правда этих ответов была обеспечена тем, что они давались вполне православно на основании непогрешимого источника. И мы ясно понимаем, что для вечной подлинной цели человеческого существования, для спасения его души и наследования им Царства Божия совершенно всё равно, круглая земля или плоская, вертится ли земля вокруг солнца или солнце вокруг нее, в шесть обычных дней или в шесть миллиардов лет Бог сотворил мир. Поэтому Церковь, занятая своей все превосходящей задачей и не беспокоилась о том, что на поставленные этой задачей вопросы - ответы даются по неверному методу.

Но Господь дал человеку разум для сознательного взгляда на окружающий его мир и поэтому люди имели нравственное право задавать указанные вопросы и искать правильного, соответствующего объективной истине ответа на них. Именно это-то обстоятельство и использовала диавольская сила в своих неустанных нападках на веру, на Христову Церковь - цитадель спасения. Оторвав от Церкви известную часть ведущего мыслящего слоя, воинствующее безбожие через них бросило Церкви ряд дерзких вопросов о тех или иных явлениях внешнего мира, на которые церковные мыслители не сумели сразу удачно дать ответ именно потому, что дело св. Василия Великого было прервано, христианское целостное мировоззрение было сужено до чисто богословского мировоззрения, утрачен оказался метод христианских, нимало не компромиссных, всецело христианских, ответов на естественнонаучные вопросы, но не на богословской, а на естественнонаучной же почве.

Вопросы эти были иногда злонамеренными попытками унизить Церковь и внести смятение в христианские умы, но иногда это были и искренние недоумения.

Тот факт, что наиболее выдающиеся творческие умы науки, такие как Коперник, Кеплер, Ньютон, Фаррадей, Менделеев и многие другие были верующими людьми, мало помогал делу, потому что эти ученые были работниками в своей области и были не в состоянии выполнить обязанности церковных вождей - восстановить целостность христианского мировоззрения на почве научной так же, как и на всякой иной почве.

В настоящее время положение христианской апологетики в значительной степени улучшилось. Хотя целостного церковно-научного мировоззрения, каким оно было у св. Василия Великого, у нас все же нет, но на ряд важнейших научных вопросов мы имеем христианские ответы, строго обоснованные научно.

Иногда эти ответы даются самими учеными, как, например, в вопросах палеонтологии католическими монахами Тейяр де Шарден и аббатом Брейль; иногда они естественно вытекают из нового научного открытия при пробудившемся уже религиозном интересе в научной области, как это особенно наглядно видно на примере религиозных выводов из теории релятивизма проф. Эйнштейна или из новейших представлений о строении атома.

Нескольких таких удачных и глубоко проницательных религиозных ответов на научные вопросы оказалось достаточно, чтобы опровергнуть неверную и вредную мысль о неизбежности противоречия между религиозным и научным мировоззрениями. К настоящему моменту мысль о неизбежности такого противоречия совершенно устарела и никто не будет на ней серьезно настаивать.

Но в XIX веке, в период растерянности церковной мысли было создано антирелигиозное по своей основной задаче движение, основывающееся в своей антирелигиозной борьбе на этих, казавшихся непримиримыми противоречиях между религией и наукой.

Считая науку принципиально и неизбежно непримиримой с религией и провозглашая ее таковой, это антирелигиозное движение, взявшее название от своего главного идеолога - марксизм - провозгласило себя последователем и защитником научного мировоззрения.

Еще в дореволюционное время различные антирелигиозные марксистские движения, как например, памятные всему предыдущему поколению издания Бюхнера и Битнера, всячески обвиняли религию и представителей религиозной мысли в угнетении научных изысканий и рисовали картины расцвета научной мысли в век торжества "научного" социализма.

Этому вторили вожди марксизма, как, например, Сталин, который говорил: "Партия ведет антирелигиозную пропаганду против всех и всяких религиозных предрассудков, потому что она стоит за науку, а религиозные предрассудки идут против науки, поскольку всякая религия есть нечто противоположное науке... Партия ведет политику всемерного отстаивания науки" ("Вопросы ленинизма," стр. 194).

Пока в науке господствовали воззрения, применяясь к которым это антирелигиозное учение построило свои принципы, такой кажущийся его союз с наукой мог казаться прочным и вызвать при поверхностном суждении соответствующие неверные выводы.

Однако если религиозное мировоззрение, в принципе, желает быть вечным, то и антирелигиозное марксистское мировоззрение тоже неизбежно должно претендовать, если не на вечность, то по крайней мере на длительность, на устойчивость. Ведь оно по своему замыслу, так же, как и религия, должно определять собой всю жизнь человека и, следовательно, не может меняться во мгновение ока вследствие того или иного научного открытия.

Между тем, всё принципиальное построение марксизма связано с определенным уровнем научного знания, а именно с уровнем знания начала второй половины XIX века - периода преобладания материализма в научной мысли.

Но научный прогресс с того времени сделал очень значительные шаги вперед, а марксистское мировоззрение сильно отстало, будучи не в состоянии поспеть за ним. При этом в своем конфликте с наукой антирелигиозное мировоззрение оказывается в гораздо худшем положении, нежели религиозное мировоззрение.

Для религиозного мыслителя весь видимый мир является произведением Того же Творца, от Кого исходит и откровение, на котором религиозный мыслитель строит свое мировоззрение. Поэтому он априори знает, что коренного противоречия в понимании этих двух проявлений Одного и Того же Всемудрого Разума быть не может. Противоречия эти всегда появляются или по недоразумению, или по недомыслию, по человеческой ограниченности, или по злой воле противящегося Богу, заявляющего о таком противоречии исследователя.

Поэтому при возникновении спорных проблем религиозный мыслитель может быть спокойным, он может выжидать дальнейшего расследования предмета и применять при этом своё мировоззрение в качестве руководящего светоча. В этом мировоззрении он имеет ключ к узнаванию того, что более прочно и что менее прочно в научных понятиях.

Между тем, антирелигиозный мыслитель не имеет никакой опоры вне научных представлений. Он рабски зависит от каждого нововведения в науке, как бы мимолетно оно ни было. Под влиянием сегодняшнего открытия он должен перестраивать всё своё мировоззрение, с тем, чтобы завтра заново перестроить его, если сегодняшнее открытие будет завтра опровергнуто.

Следовательно, если антирелигиозное мировоззрение хочет быть добросовестным, научным, то в наш век быстрого прогресса всех видов науки, оно не может быть сколько-нибудь прочным. Иными словами говоря, оно вообще не может быть мировоззрением.

Следовательно, для того, чтобы существовать, оно должно быть недобросовестным. Таким оно и является.

Впервые эту свою научную недобросовестность вынуждены были проявить марксисты в самые первые же дни после захвата власти в России.

В 1915 году, как известно, были установлены А. Эйнштейном принципы релятивизма - относительности. В астрономическое представление о мире было введено строго обоснованное на теории релятивности понятие о конечности вселенной.

Развивая мысли Эйнштейна, бельгийский ученый, проф. Лувенского университета аббат Леметр, установил, что все туманности удаляются от нас с космической скоростью 100 километров в секунду, и, следовательно, материальные объекты, составляющие видимый мир, распределяются на все более и более обширное пространство. Указанное расширение мира, согласно вычислениям Эллингтона, должно увеличить вдвое размеры вселенной в течение 1300 миллионов лет, в течение полутора миллиарда лет плотность материи должна уменьшиться до 1/10, т. е. через полтора миллиарда лет с земли будет видно в десять раз меньше звездных туманностей.

Замолчать все эти устанавливающие новую эпоху в астрономии открытия даже советская власть не могла. Но марксизм должен был признать свое поражение тем, что обычными полицейскими мерами советским ученым было запрещено делать прямые выводы из этих научных идей.

Совершенно так же марксисты поступили в отношении другого важного открытия наших дней: нового представления о строении атома и, следовательно, всей материи.

В период создания марксизма в науке господствовала теория сохранения материи, т. е. представление о том, что материя никогда и ни при каких условиях не уничтожается, а только меняет свои формы в различных физических и химических процессах. Благодаря этой теории можно было для построения антирелигиозной материалистической концепции марксизма приписать материи одно из основных свойств Божиих, т.е. вечность.

По новейшим же научным теориям, при взрыве атома материя как таковая уничтожается, превращаясь в энергию. Такое превращение материи в энергию человеческими средствами стало осуществляться лишь недавно, сначала лабораторно, а с 1945 года и в широком масштабе для научных целей, но в недрах солнца и других звезд оно совершается постоянно в гигантских размерах. Причем, процесс этот не обратим, т.е., то количество энергии, которое мы получили из данного количества материи, нельзя превратить обратно в такое же количество материи, так как для такого обратного процесса пришлось бы затратить дополнительно значительное количество энергии.

Апологетические горизонты, открываемые этими новейшими теориями и открытиями, чрезвычайно широки. Открытие возможности превращения материи в энергию в корне разрушает научный материализм. Его не спасет подстановка закона сохранения энергии, потому что энергия обладает иными свойствами, нежели материя. Всякий вид энергии стремится превратиться в тепловую энергию, а тепловая энергия стремится к равномерному распространению. На научном языке это называется стремлением к энтропии, т.е. к равномерному нагреванию всего пространства и, следовательно, к прекращению в нем всех и всяких химических и физических процессов. Значит, если бы материя существовала вечно, то уже вечность тому назад она частично превратилась бы в энергию, которая достигла бы равномерного распределения по всему пространству конечной вселенной, а следовательно, равномерно по всей вселенной нагретая материя была бы абсолютно безжизненной, без изменения и без движения.

Эти неоспоримые выводы из теории относительности и из теории разложения атома ясно доказывают что материя получила начало от вне материального Источника.

Сходные выводы можно сделать и из теории Леметра относительно расширяющейся вселенной. Если все туманности и звездные скопления удаляются друг от друга с постоянной быстротой в 100 километров в секунду, то 15 миллиардов лет тому назад материя имела бы в 10 миллионов раз большую плотность, т. е. звездные миры были бы в 10 миллионов раз более сближены между собой, а 200 миллиардов лет тому назад вся материя вселенной была бы сконцентрирована на пространстве нескольких кубических миллиметров.

Конечно, советская власть не позволяла даже обсуждать эти проблемы, и с теорией Леметра сколько-нибудь широкие круги бывшего Союза вообще знакомы очень мало.

Еще ярче, быть может, проявился этот конфликт между марксистско-антирелигиозной мыслью и наукой в споре по поводу биологической теории Менделя, закончившийся запрещением в Советском Союзе такой научной дисциплины, как генетики.

Теория Менделя является в биологии совершенно такой же составляющей эпоху, открывающей новые горизонты теорией, какой в свое время была теория Дарвина.

Григорий Мендель - чех, католический монах монастыря св. Фомы в Брно - в середине прошлого века, между 1856 и 1865 гг., проделал ряд интереснейших опытов по скрещиванию гигантских бобов с карликовыми, и желтого гороха с зеленым. Выводы из этих опытов, устанавливающие непреложность законов наследственности, он изложил в своей книге "Опыты над растительными гибридами," напечатанной в 1865 году. До 1900 года эта работа Г. Менделя оставалась никому неизвестной. Но в 1900 году три биолога, Деврие, Корренс и Чермак, встретились с сочинением Менделя и широко огласили его. Л. Кено во Франции и Батесон в Англии его развили, перейдя к опытам по скрещиванию животных по методике Менделя, а в 1910 году проф. Колумбийского университета в Америке Т. Морган со своими помощниками Мюллером, Бриджем и Трюрвентом, и независимо от них - проф. Вейсман, применяя те же методы над скрещиванием мух и их десятками тысяч поколений, добились еще более прочного установления законов новой науки - генетики, науки о наследственности.

Законы этой науки вкратце сводятся к установлению факта наличия в зародышевых клетках живых организмов особых молекул, являющихся носителями наследственности. Молекулы эти получили название генов. Они не могут смешаться или соединиться с другими подобными молекулами. Поэтому, с одной стороны, потомство наследует от того или иного родителя или от обоих полностью тот или другой наследственный признак, а с другой стороны -ни один признак, приобретенный родителями при жизни, хотя бы в ряде поколений, если от него нет соответствующего гена в зародышевой клетке, не может передаться по наследству. Проявление же новых наследственных признаков может быть объяснено лишь так называемым феноменом мутации, происходящим под влиянием необычных сильно действующих факторов. Например, в одном случае американским менделистам проф. Мюллеру и Хенсону удалось добиться мутации у плодовых мух воздействием на них Х-лучами.

В то же время, такими же полицейскими мерами в ранг непреложного научного закона было возведено мичуринское учение об изменяемости наследственных признаков под влиянием внешней среды. Провозвестником мичуринского принципа стал дотоле совершенно неизвестный в научных кругах некий Т. Лысенко, назначенный советской властью (Сталиным) вместо сосланного гениального Вавилова президентом сельскохозяйственной академии.

Первым актом нового президента (неуча) было закрытие Медико-Биологического Института, где производились интереснейшие опыты над человеческими и животными т. н. "идентичными" близнецами, т.е. близнецами, происшедшими от одной зародышевой клетки. Опыты эти установили, что наследственность имеет огромное значение в формировании психики, тогда как влияние внешней среды совершенно ничтожно. Институт был закрыт в 1937 году и все его руководители были арестованы, причем, большая часть их была расстреляна.

Никогда, даже в самое темное средневековое время никто не прибегал к таким кровавым мерам для подавления неугодной научной мысли. О причинах этой неумолимой ненависти, этого панического ужаса перед менделизмом довольно откровенно пишет советский журнал "Наука и Жизнь," издание Академии Наук СССР: "Мичуринское учение утверждает единство в организме зародышевых и телесных клеток, единство организма и среды, утверждает зависимость наследственных свойств организма от условий жизни и наследование особенностей, приобретаемых растениями и животными в процессе их развития под влиянием факторов среды обитания."

"Наоборот, реакционное вейсмано-менделе-моргановское учение в биологии утверждает, что живой организм разделен на автономное наследственное вещество и сому, являющуюся лишь футляром для первого. При этой концепции условия жизни не могут изменять наследственные свойства организма, отрицается наследование особенностей, приобретаемых растениями и животными в процессе их развития под влиянием факторов среды и таким образом отрицается единство организма и среды."

"Вейсмано-менделе-моргановское течение в биологии - антинародное, лженаучное и вредное течение. Оно разрушает практику, ориентирует человека на смирение." "Основателями этого течения являются реакционные буржуазные биологи Вейсман, Мендель и Морган" ("Наука и Жизнь," № 9, 1948, с. 12-13).

По поводу такой постановки вопроса английский ученый проф. Эрик Эшби, в своей книге "Ученые в России - пишет он, - это "продукт средневекового ума, пользующегося средневековой техникой словесных фантазий."

Совпадение советских методов борьбы с наукой и средневековых не случайно, как мы и стараемся разъяснить это настоящей статьей. Но притеснение науки со стороны средневековой религиозной власти при всей жестокости и неправильности такого притеснения было актом честным, потому что средневековая религиозная власть не провозглашала себя поборницей науки, а исповедовала себя поборницей религии, которой и пыталась служить этим грубым, неверным, но принципиально честным и последовательным методом.

Советская же антирелигиозная власть основной своей целью провозглашала "всемерное отстаивание науки." Поэтому преследование ею научной мысли обнаруживалось с еще одной стороны ее онтологическую лживость.

Для нас же, верующих, в этом обнаруживается еще одна важная истина.

Когда-то Митрополит Антоний писал, что все доброе, всё хорошее, всё истинное, где бы оно ни находилось, по существу своему принадлежит Церкви Христовой и Ей свойственно. И мы видим несомненное подтверждение этому в том, что ничто доброе, ничто истинное даже в области посторонней Церкви не может быть сколько-нибудь прочно, сколько нибудь своим, для той страшной диавольской силы, которая наиболее полное свое проявление нашла в антирелигиозном марксизме.

Гонения на науку со стороны марксистов были многозначительным явлением.

Когда-то, в первый период господства коммунизма, многие честные люди ушли в научную работу, как в некий вид внутренней эмиграции. Страдая от духовного и политического гнета коммунизма в политическом мире и быту, многие из тех, кто имел возможность, уходили от широкой жизни в научные области, недоступные массам и политическим руководителям. Но сатанинская власть нашла их и там.

И в этой потаенной области требует она от ученых ответа на тот же вопрос, который под многовидными угрозами и соблазнами задает она всем своим жертвам во всех сферах: "с кем ты: - с Истиной (а истина всегда Божия) или с нами?" И снова так ярко убеждаемся мы, что с богоборческой силой ни в какой области не может быть мира никому, кто хочет остаться верен какой бы то ни было форме добра.

Но не правы ли тогда те, кто говорит, что христианская вера корыстна, что мы верим в Бога и служим Ему из страха смерти и тех бедствий, которые смерть может принести нам, а также из корыстной надежды на награду блаженством, которое Бог даст нам за служение Ему при жизни?

Но это, конечно, не так.

Все христианские учители, касавшиеся этого вопроса, говорят, что служение Богу из страха перед адом или из жажды райской награды - недостойно христианина. Авва Дорофей, древний почитаемейший наставник монахов, говорит, что служить Богу из страха - это состояние раба, служить для награды - состояние наемника, и лишь служить Богу из чувства сыновней любви к Нему есть истинно христианское настроение, единственно достойное состояние чада Божия.

Если бы христианство основывалось на страхе перед адом и на ожидании райского вознаграждения, то и в учении Христовом, и в проповеди апостольской было бы сказано гораздо больше и о том, и о другом.

Между тем, и Евангелия, и Послания изумительно мало упоминают об этом. Господь лишь кратко упоминает о муке вечной, уготованной диаволу и ангелам его, куда будут отосланы нераскаянные грешники, и о вечной радостной жизни, ждущей праведных, но не давая подробного описания райских блаженств. Апостол же, говоря об этом, лишь вкратце повторяет слова ветхозаветного пророка: "Не видел глаз, не слышало ухо, и не приходило на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его."

Конечно, эта краткость Господа и Его апостолов в описании райской жизни происходит от того, что фактически невозможно нашим человеческим языком описать и нашим трехмерным сознанием понять условия иного, внетелесного бытия. Но из этой краткости, почти молчания Евангелия относительно подробностей райской жизни можем мы вывести заключение, что не на этом основывается призыв к вере и праведной жизни.

Основным обещанием Господа для всех, в Него верующих и любящих Его, являются Его слова: "Возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я" (Ин. 14:3). Конечно, ожидание такой награды никак нельзя назвать наемничеством. Это есть проявление любви. Ибо только для любящего ценно быть там, где тот, кого он любит. И если христианин служит Богу для того, чтобы быть с ним в вечности, то он не наемник, а чадо Божие.

Но не будем смешивать святейшего самоотвержения праведного Моисея и апостола Павла с готовностью грешника жертвовать своим спасением, т.е. будущим общением с Богом, ради тех или иных греховных удовольствий. Там через край переливаются любовь к Богу и преданность Его делу, а тут - равнодушие к Богу и к собственной душе. Так отказ любящей матери от счастья пребывания с любимым ребенком, когда этого требует его благо, нельзя смешивать с преступным небрежением родителей к нелюбимым детям.

Итак, не из трепета перед адом, не из корыстного желания заслужить блаженство на небесах служит христианин Господу. Но, служа Ему по любви к Нему, знает христианин, что и Господь, в безграничной мере отвечая любовью на любовь, не оставит души, верной Ему, в покинутом состоянии, но привлечет ее к Себе по слову Своему: "Где Я, там и слуга Мой будет."

Так плоха невеста, выходящая замуж не по любви к жениху, а по стремлению стать богатой. Но если она по любви стремится к своему жениху и в то же время, зная его богатство и любвеобильность, уверена в своем будущем счастье, то это - естественно и хорошо. Таким должно быть, по учению Церкви, отношение подлинного христианина к своему Господу.

К этому надо добавить, что слова Христовы о вечном блаженстве и о вечных муках необходимы тем, кто еще далек от Бога. Эти призывы необходимы в тех случаях, когда страх перед мукой может остановить душу, готовую к злодеянию, или жажда вечного блаженства заставит очнуться заснувшую было душу к приобретению вечного блага.

В своем же воспитании человеческих душ Церковь стремится к тому, чтобы ее чада имели перед собой целью не только спасение от мук или приобретение блаженства, а прежде всего стяжание любви Божией, чтобы не ради чего-нибудь иного, но только ради Него Самого стремилась христианская душа к Богу, зная при том, что там, где Он, там и райская радость.

Это древнейшая молитва человеческая. Древнее предание повествует, что согрешившие и изгнанные из рая наши прародители, сидя около рая, начали свое обращение к Богу именно этим покаянным воплeм души: "Господи, помилуй!" "Милостивый, помилуй меня, падшего!"

Священнейшие ветхозаветные творения - псалмы и пророчества - неустанно повторяют это слово: "Господи, помилуй." "Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей" (Пс. 50). "Молитесь Богу, да помилует вас," - говорит пророк Малахия (1:9).

Первая молитва, раздавшаяся в только что построенном храме в Иерусалиме была: "Господи Боже, услыши и помилуй!" (3 Цар. 8:30).

Это первая молитва, которую выучивает православный ребенок, и это же последняя молитва, которую повторяет предсмертно тускнеющее сознание умирающего.

Много прекрасных молитв сложено вдохновенными пророками. Но когда смерть заглядывает в глаза, или когда нестерпимый огонь стыда жжет душу, тогда не может человек найти в себе сил, чтобы спокойно повторять пространные молитвы, но вместо них, всеми своими силами взывает: "Господи, помилуй!"

И когда сверх всех надежд окажется, что этот вопль услышан, когда Милующая Рука отклонит, казалось, неизбежную смертельную опасность или выведет душу из безысходного тупика, тогда спасенная душа привязывается крепкой любовью к этой простенькой молитовке и уже спокойно и просветленно повторяет её во все светлые и темные, скорбные и радостные минуты жизни.

И отдельный человек, и народы, и все человечество уже много раз стояли на краю гибели, и много раз были спасены Божией милующей рукой. Как же поэтому не взывать: "Господи, помилуй!"?

Мы, несомненно, предугадываем, что эта первая молитва человеческого рода, впервые произнесенная устами наших согрешивших прародителей в горький час изгнания из рая, она же будет и последней молитвой человеческих уст, когда в огне и буре, в гласящей трубе архангельской закончится человеческая история, и в трепетном приближении к престолу Праведного Судьи не найдется у человеческих душ ни сил, ни времени для иных молитв, кроме этой - кратчайшей и бездонно-глубочайшей: "Господи, помилуй! Господи, пощади и помилуй!"

Потому с самого начала своего бытия человек призван к служению Богу преимущественно словом. Когда мы молимся, то обращаем свои слова к Господу: "Слово Он дал нам, и словом мы славим Его." Когда же мы слышим слова Священного Писания или читаем его, мы получаем ответ от Бога. Недаром люди, по преимуществу возвещавшие слова Божии, назывались пророками, по-еврейски - "небиим," т.е. "говорящие," или по-гречески - "профитис," т.е. "провозвещающие."

В течение тысячелетия слово Божие, заключенное в Священном Писании, было доступно лишь еврейскому народу, потомству праведного Авраама, ибо существовало только на языке потомства Авраамова, мало известном прочим ветвям человечества. Но при приближении сроков, когда Божие слово должно было быть услышано среди народов всей земли, Промысл Божий подготовляет перевод Божиих словес на греческий язык, который к тому времени был известен всему тогдашнему миру, которому должна была быть проповедана полнота истины - христианство.

Через два столетия после этого совершилось величайшее событие: Божественное Слово сошло на землю, и человечество услышало самого Бога Слова уже не через писания, но непосредственно, уста к устам, через святых апостолов, и среди этих слов услышало и молитву о себе Сына Божия: "Не о всем мире молюсь, но о тех, которых Ты дал Мне, потому что они Твои... не о них же только молюсь, но и о верующих в Меня по слову их."

Возникает новое Божественное Писание - Новый Завет, который начинает распространяться по миру вместе с Ветхим Заветом и также переводиться на многие языки. Ныне люди славословят Бога на всех языках мира.

На этом пути всеобщего распространения, всеобщего понимания слов Господних, встает неожиданное препятствие: неразумные ревнители "священных языков," почтенных надписью на Кресте Христовом, целым областям и народам запрещали знакомство со Священным Писанием на понятном народу языке. Но Церковь преодолела и это препятствие.

Наш народ, с начала своего бытия ставший чадом Православной Церкви, сразу же получил и Святое Писание, и Святое Богослужение на понятном нашим предкам языке. И не случайно, не без веления Промысла Божия первыми словами, переведенными на славянский язык, были слова евангелия от Иоанна: "В начале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово."

Итак, наш народ получил всё для беспрепятственного общения с Богом: и возможность молиться, призывая Его имя, и получать заповеди и наставления Его в Священном Писании, и наслаждаться неизреченной Божественной красотой нашего Православного богослужения - лучшим и совершеннейшим выполнением той службы Богу словом, о которой мы говорили в начале статьи.

Увы, за последние столетия и в нашем православном народе, и во всем христианском мире упали преданность Богу и жажда служения Ему, и наш народ во время богоборческой власти лишился и Священного Писания, и Богослужения. Подобно древним примитивным племенам, ему осталось только вопиять к Богу, не имея у себя слова Божия, отвечающего ему. Этими своими нравственными страданиями, если только при этом остается он верным Господу, приобретает он мученические венцы.

Но мы, живущие в свободе и благоденствии, если не будем пользоваться нашим величайшим преимуществом - обладанием во всей полноте возможностью изучать Священное Писание, посещать и молитвенно участвовать в богослужении, - подвергнемся осуждению.

Конечно, оно невозможно вполне, но также невозможно полное понимание вообще ничего, а догматов веры в особенности.

Углубление в этот именно догмат, насколько возможно, всё более и более полное понимание его, особенно важно и нужно для более правильного понимания и Церкви Христианской, и самой человеческой природы.

Господь сотворил человека по образу и по подобию Своему, потому что только подобное Богу существо может быть истинно добрым.

Бог един существом, но троичен в Лицах. Таковым же должно было стать и Богом творимое создание. Адам и Ева были каждый самобытной личностью, но вместе должны были быть единым существом. Средством к этому должно было служить богоподобное свойство любви. Любовь - это непостижимая Божественная сила, осуществляющая полное и абсолютное единство Божества, несмотря на различие личностей, и настолько совершенно присущее Богу, что Апостол Иоанн говорит, что Бог есть любовь.

Именно это богоподобное свойство любви, данное Богом людям, должно было любовью друг к другу связать их между собой во единое существо, чтобы это единое человеческое существо тоже любовью, но уже к Богу, постепенно, в бесконечном радостном процессе осуществления любви соединилось во единое существо с Богом.

Это то, что так отчетливо сформулировал св. Василий Великий: "Я - человек, но получил задание стать Богом." Процесс этот никогда не закончится, потому что безгранична сама цель.

Но человек споткнулся на первом же шаге к ней. Чтобы осуществлять свою задачу, человек должен был совершенствоваться в любви, проявляя и взращивая ее свободным (потому что любовь, богоподобное свойство, не может быть принудительна) выполнением заповеди Того, Кого он призван был любить.

Человек надорвал связь любви к Богу нарушением Его заповеди, и связь любви между собой взваливанием вины друг на друга перед Богом.

Однако грех человека не был абсолютным, и изгнанные из рая люди начали путь покаяния, и связь единосущия - соборности, будучи надорванной, не была совершенно уничтожена в человечестве.

Все проявления любви, сострадания, взаимопонимания являются проявлением этой исконной соборности людей. Только потому я и могу понимать мысли другого, что по замыслу Божиему, я должен был бы быть единосущным с ним. Но никогда не смогу я понять полностью ни одного человека, не могу воспринять совершенно жизнь другого, как собственную, потому что наша естественная соборность подточена грехом, мы замкнулись в самоутверждении.

Наиболее полным проявлением этой, хотя и надорванной, но все же наличной естественной соборности являются брак и материнство. Тут более всего человек живет жизнью другого, как своей собственной.

В браке две личности, полностью сохраняя свои личные свойства, свою индивидуальную неповторяемость, стремятся стать единым существом. Хороший брак двух любящих людей является наиболее естественным приближением к осуществлению этой цели. Любящие муж и жена действительно живут жизнью друг друга, почти как своей собственной. И вместе с тем, это единение ни в какой мере не ограничивает, не уменьшает личной самобытности каждого из супругов.

Но даже в самом совершенном земном браке, а тем более во всех прочих проявлениях послегреховной ущербленной соборности, никогда не достигается полнота единосущия. Человек никогда не может вполне жить жизнью другого.

А между тем по плану Божию человеку задано было полное соборное единосущие, совершенное, такое, как в единосущии Св. Троицы, в Предвечном Троичном Соборе, по образу Которого сотворен человек. И, в свою очередь, вожделенное, осуществляемое в Царствии Божием единение человека с Богом, называется браком Агнчим, т.е. браком Бога с человеческой душой, в котором человек так соединяется с Богом, не утрачивая своей личности, как стремятся соединиться во единое существо любящие муж и жена.

В свете такого понимания исконности и всеобъемлемости закона любви, как основы плана Божия о человеке, понятным становится, почему Христос Спаситель, пришедший восстановить утраченную связь между людьми и Богом, заповедь любви к Богу и ближним положил краеугольным камнем Своей проповеди и объяснил, что именно на этих двух заповедях утверждаются весь закон и писания пророков - т.е. всё учение Священного Писания.

Любить ближнего, как самого себя, жить его жизнью, как своей собственной, и значит - быть единосущным с ним. Любить Бога всем сердцем, всеми мыслями, всею крепостью, всем существом своим - значит выполнять план Божий в отношении человека, потому что все душевные силы, всё существо было дано человеку именно для того, чтобы стремиться к соединению с Богом и достигать этого в радующем процессе - в браке Агнчем.

Этот высший завет любви принесен был Христом человечеству. Но очень близоруко думать, что этим и ограничилось дело Спасителя, как полагают моралисты рационалы, ценящие в христианстве только его нравственный закон. Если бы это было так, то в значительной степени были бы правы те из них, кто, развивая далее эту точку зрения, приходит к заключению, что, собственно говоря, христианство ничего нового человечеству не дало, потому что и основатели других религий тоже давали высокие моральные заветы, часто сходные с основными христианскими законами, и притом ранее христианства.

Мы можем частично согласиться с таким мнением; но не потому, что христианство заимствовано из каких-то посторонних источников, а потому, что душа человека - по природе христианка, как сказал один из древних учителей Церкви, и что корни богоподобия глубоко заложены в ней, увлекая её к подлинному идеалу.

Но никогда и никакой, самый совершенный, даже христианский нравственный закон не мог бы быть выполнен человеком, вследствие поврежденности грехом его существа, если бы Христос не дал людям новой силы, предоставив им возможность соединиться с Ним во единое существо в Церкви, восстанавливая тем утраченное при грехопадении соборное единосущие людей, подобное единосущию св. Троицы.

И Христос - единосущный Богу Отцу и Св. Духу в св. Троице - стал одновременно совершенно единосущным нам в Церкви, благодаря чему в ней мы приобретаем безграничные духовные силы, дающие нам возможность вечной жизни в Царстве Божием, которое и есть Церковь, т.е. осуществление некогда заданного нам процесса - блаженнейшего соединения с Богом.

Однако это не значит, что Церковь осуществляет наше спасение механически: вступил в Церковь, соединился с Богом и спасен. Нет! Пребывание в Церкви именно потому, что это значит соединение с Богом, требует от человека трудного условия - полной безгрешности, полной чистоты от всякого пятна и порока, потому что нельзя ничего греховного соединить с Богом. Поэтому, чтобы по-настоящему войти в Церковь, надо полностью очиститься от греха, надо полностью выполнить евангельский закон совершенства.

В этом законе заложен фундамент - любовь, основным элементом которой состоит древняя, оставшаяся в человеке и сберегшая для него возможность спасения, исконная человеческая соборность. Без нее не может быть осуществлена новая, обновленная соборность - единение в Церкви с Богом и людьми. Она является и признаком здравости души.

Заметим, как от грехов и преступлений темнеет естественная соборность человеческая, как человек, служащий своим грехам и страстям, теряет всякий интерес к другим, теряет умение понимать других, уничтожает в себе свою прирожденную соборность и тем обрекает себя на тоску и одиночество, на нравственную муку. Потому что всю радость жизни дает лишь богоподобная соборная жизнь с любовью и заботой о друг друге.

Вот почему диавольская сила, (утратившая присущую ей некогда ангельскую соборность) погрузившаяся в беспросветный мрак и муку, так ополчается прежде всего именно на чувство соборности в людях.

В результате великого отступления человеческого рода от Бога в современную эпоху, мы ясно видим это потускнение соборности в человечестве, напрасно пытающемся замаскировать это грозное явление различными международными конференциями, съездами, договорами.

Люди потеряли интерес друг к другу, жалость, сострадание - эти основные проявления соборности. И, наконец, на нашей несчастной Родине в годы коммунизма в страшном кошмаре взаимного выслеживания, повсюду проникающего шпионажа и недоверия друг к другу во всех отраслях жизни диавольская сила пыталась уничтожить ненавистную ей соборность человеческого рода.

Мы же, христиане, наоборот, провозглашаем соборность основой жизни. Радуемся всяческому проявлению любви, доверия, понимания, солидарности в людях, видя в этом элементы древней, Богом искони вложенной в человека соборности.

Зная, однако, что эта естественная, надорванная грехом соборность несовершенна, мы через нее стремимся к высшей соборности, безграничной и непобедимой, к соборности в Церкви, в единении со Христом и через Него - с Пресвятой Троицей.

Далее: имея любящего, могучего, мудрого друга и покровителя, мы не только с просьбами будем обращаться к нему, мы будем ответно любить его, будем стараться выразить эту нашу любовь к нему и будем благодарить его.

Так именно христианин относится к Богу. Мы знаем, что Он любит нас, каждого из нас, каждое Свое творение, как Сам сказал: "Если и мать забудет дитя свое, Я не забуду тебя" (Ис. 49:15), и как учит нас апостол Иоанн: "Будем любить Бога, потому что Он прежде возлюбил нас" (Ин. 4:19).

Мы также знаем, что Он - сотворивший небо и землю и все держащий в Своей деснице - всемогущ, бесконечно благ и премудр.

Поэтому мы, христиане, с полной верой в молитве обращаемся к Нему с прошениями о своих нуждах, горестях и напастях. И делаем это с полным доверием и любовью, большими, чем у сына к любимому отцу, не навязывая Ему своих прихотей, часто грешных и неразумных, и не требуя, чтобы Он то или другое обязательно послал нам. Только жалуясь на свои трудности, и не сомневаясь, что Он услышит нас, мы всецело предоставляем Его всеблагой воле удовлетворение наших просьб.

Однако образцом самой возвышенной молитвы всегда была и будет так называемая молитва Господня, которой Сам Христос научил Своих учеников, когда они попросили Его научить их молиться. Господь сказал им: "Молитесь так:

Отче наш, иже еси на небесех; да святится имя Твое; да приидет царствие Твое; да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли; хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение; но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть царство и сила и слава, во веки. Аминь (Мф. 6:9 и Лк. 11:2).

Молитва эта начинается призыванием Господа: "Отче наш, иже еси на небесех." Самую великую радость, самое великое преимущество принес нам Христос: право называть Бога отцом, право, которого люди лишились, когда изменили Ему, нарушив Его заповедь. Мы называем Бога "Отцом, Который на небесах," не потому что Бог живет исключительно на Небе. Бог есть Дух вездесущий: на небе, на земле и на каждом месте. Наше видимое небо, простираясь над землей, является символом всего высшего и как таковое - символом престола Божия. Поэтому говоря "Отче наш, иже еси на небесех," мы напоминаем себе, что Он - Отец наш, Который выше всего!

Святость есть совокупность всех совершенств. Поэтому в полном смысле слова святым может быть только Бог, как поется в молитве: "Един свят, един Господь." Люди же могут быть святыми только относительно, но чем больше они будут приобщаться к святости Божией, тем больше в них и через них будет святиться и прославляться имя Господне, как при похвале доброму сыну одновременно восхваляются и его родители. Вот именно о таком прославлении в нас имени Божия мы просим в первом прошении молитвы Господней.

Но Царствие Божие должно мыслиться не только в отдалении конца веков. С пришествием Христовым оно уже пришло на землю - в Церкви Его. В нее заложено то, что только может быть в Царствии Божием. В Царстве Божием, которое наступит после конца веков, мы встретим во всей полноте ту благодать, которая теперь подается нам в Церкви. Конечно, мы здесь говорим о Церкви, не как об организации, но как о внутренне благодатном организме, о Теле Христовом, к благодатной жизни которого мы приобщаемся в церковных богослужениях и таинствах. Об этой внутренней таинственной жизни, вселяющейся в нас, Христос говорил: "Царствие Божие внутрь вас есть" (Лк. 17:21).

И вот, говоря "Да приидет Царствие Твое," мы просим Господа о том, чтобы Царствие Его воцарилось в душах наших праведностью, миром и радостью о Святом Духе, а затем о том, чтобы это Царство раскрылось во всем мире, чтобы окончились гнетущие времена лжи и злобы.

В третьем прошении молитвы Господней мы просим о том, чтобы все, что мы делаем и что с нами случается, происходило не так, как мы сами этого желали бы, а как угодно Богу. Доверие - это фундамент молитвы. Богу Отцу Небесному мы должны доверяться в полной мере, зная, что Он, всеблагой, премудрый и всесильный, любит нас неизмеримо, и, следовательно, желает нам только добра. Это - не только в отношении себя, но и в отношении наших близких и всего дорогого нам: нашего отечества и нашей семьи. Только зло, которое иногда овладевает человеком, ненавидит Господь, все же прочее, что только дорого человеческому сердцу, тем самым дорого и Господу, как дорого сердцу матери всё, что любимо её детьми. Вот почему и себя самих, и всё нами любимое мы должны с полным всецелым доверием предать воле Божией. "Сами себе и друг друга и весь живот наш (т.е., всю жизнь нашу) Христу Богу предадим."

Наши желания, планы и стремления часто неразумны, близоруки, непостоянны. Мы иногда добиваемся чего-нибудь, а потом горько сожалеем о достигнутом. Пример предыдущего русского поколения, стремившегося к радикальным изменениям существующей власти, у вас у всех перед глазами. Божии же планы бесконечно мудры. И тот, кто умеет все всецело предоставлять Божией воле, находит прочный мир душевный, который не покидает его даже среди тяжких испытаний, и радуется, видя иногда в путаных путях мировых судеб или в тупиках своей жизни направляющую благую руку Божию.

Именно так однажды и навсегда ангелы на небеси всецело предали в волю Божию всю свою жизнь, и мы просим, чтобы так же было и на земле, чтобы всем нам идти верным путем.

Человек состоит из тела и души. И для того, и для другого нужна пища. Пищей для души является благодать Божия, а для тела мы просим в следующем прошении молитвы Господней: "Хлеб наш насущный даждь нам днесь." Именно насущный, т.е. необходимый - без скудости и без излишка. И Господь всегда даст то, что необходимо нам. В сущности, пищи человеку нужно совсем немного; и люди гораздо чаще страдают от излишества, чем от недостатка. Пищи с избытком хватает на земле. Если бы все люди довольствовались бы действительно необходимым, никогда не было бы голода и нужды одних и пресыщенности, подтачивающей здоровье, у других. Не было бы ожесточенных войн, потому что не за насущный хлеб борются люди, а за излишества и роскошь. Мы же просим Отца Небесного о насущном, необходимом хлебе, зная, что приобретать его надо честным трудом, ибо "кто не хочет трудиться, пусть не есть," - учит апостол Павел (2 Фес. 3:10). Но трудясь, мы не будем отдавать нашего сердца этому земному. Сердце наше должно быть свободным и принадлежать только Богу.

Поэтому: "Не заботьтесь, - говорит Спаситель, - о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своем. Довольно для каждого дня своей заботе. Потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом" (Мф. 6:34). И еще: "Не ищите, что вам есть или что пить и не беспокойтесь. Ищите прежде Царствия Божия, и это все приложится вам" (Лк. 12:29).

В шестом прошении мы просим: "Не введи нас во искушение." Разные искушения и испытания должны придти, а мы должны преодолеть их. Воля, не закаленная в борьбе, не тверда; любовь и верность, бессильные бороться с искушениями, не имеют ценности. Радостно бывает для отца, если он видит своего сына избегающим дружбы с испорченными людьми. Мать просит у ребенка кусочек лакомств с целью испытать его, и если ребенок делится с ней, то она радуется его доброму сердцу. Любящий человек счастлив бывает, если эта любовь, подвергшись испытанию, остается нерушимо твердой. Гораздо большую ценность и долговечность приобретает такая любовь. Наша любовь к Богу должна стать несокрушимо твердой и до конца верной. А такой она может стать только пройдя через испытания. Вот почему Христос сказал, что "надобно придти соблазнам."

Но поскольку в искушениях таится возможность падения и измены Богу, то мы должны страшиться их и не доверять одним своим силам. Поэтому мы просим, чтобы Господь не дал нам пасть во время искушений, но послал нам силы побеждать их.

В связи с этим необходимо ответить на вопрос, который часто задается: о происхождении зла в мире. Если Бог - Творец всего и нет ничего на свете, что бы не Им было сотворено, то спрашивается: не является ли Он и творцом зла, которое мы так часто наблюдаем в мире? Правильный ответ: Нет!

Бог все сотворил добрым, но сотворенные им личности наделены свободной волей. А свобода предполагает возможность выбора: повиноваться или не повиноваться Богу. И вот, те из сотворенных Богом духов, которые избрали верность Богу, стали Его ангелами. Те же, кто взбунтовались против Бога, сознательно избрали путь зла и стали демонами. Из этого первоначального зла, отпадения от Бога и противления Ему, родилось всё многообразное и многоликое клубящееся зло во вселенной. Но оно не обладает самостоятельной сущностью, оно ничего не создало и не способно создать. Оно существует лишь паразитарно за счет разрушения добра.

Ангелы решали вопрос о верности Богу однажды и навсегда, потому что они не связаны изменчивым и косным телом, но способны мгновенно, вне времени, постичь всю глубину различия между добром и злом и сделать обдуманный и решительный выбор.

Люди же, будучи телесными, связаны временем, подвержены изменениям, обладают способностью многократно склоняться то в сторону добра, то в сторону зла. Будучи сотворены Богом добрыми, они должны были сохранить и умножить это добро, устояв в искушениях и восходя от более легкого к более трудному. Но они не устояли в первом же искушении, поддались соблазну носителя зла - диавола и, будучи более слабыми, подпали под его влияние.

Но Господь не оставил людей в их губительном состоянии, Он стал принимать меры для спасения их, для возвращения им утраченной чистоты, помогал им бороться с грехом, руководя ими через своих праведников и пророков. Наконец, Бог послал в мир Сына Своего - Христа Спасителя, Который дал людям возможность стать членами Его благодатного Царства - Церкви. Диавол оказался побежденным. Но, одержимый безумной злобой, он продолжает искушать людей, играя на их глупости и слабостях.

И вот, против его хитрости и злобы мы и просим у Бога защиты: "Избавь нас от лукавого."

Заканчиваем мы молитву славословием: "Яко (т.е. потому что) Твое есть царство и сила и слава, во веки веков. Аминь." Мы сознаем и радуемся, что Ему принадлежит все это, хотя в нашем несовершенном мире, эти свойства проявляются тоже несовершенно.

Пусть пока будет так! Мы все же можем и должны ощущать себя, как посланцы великого могучего царя, которые перед лицом разбойников и бунтовщиков, восставших против непобедимого Владыки, безбоязненно возвещают об его силе и величии, о его немеркнущей славе.

"Христос царствует!" - радостно и победоносно восклицали древние христианские мученики, идя на смерть, перед лицом злобных, внешне торжествовавших, а внутренне же уже побежденных римских язычников. Так и мы, несмотря на внешнее торжество зла, знаем, что истинная сила, истинная держава принадлежит Единому Богу нашему, царящему над вселенной, а торжество зла - мимолетно и призрачно. Царство Христово придет, и мы заранее прославляем его пришествие. Оно не будет похоже на быстролетные царства земные, которые сегодня стоят, а завтра рассыпаются в прах. Оно - это Царство Христово - и ныне, и всегда, и во веки веков непоколебимо. А мы призваны наследовать это Царство (Лк. 12:32) и соцарствовать Христу.

Нам ли не радоваться и не благодарить Бога?

(по А. С. Хомякову)

Но как может быть едина Церковь, когда так много церковных обществ и организаций, взаимно друг друга исключающих, претендуют на это название? Ведь мы знаем Православную, Католическую, Лютеранскую, Англиканскую, Армянскую и другие церкви.

Мы потому верим в единую Церковь, что только одна из всех церквей имеет обоснованное право действительно называться так, все же прочие именуются церквами лишь по принятому обычаю, вроде того, как в письмах именуют того, к кому пишут, "милостивым государем," а себя - "покорным слугой," хотя оба выражения не соответствуют действительности.

Церковью по настоящему может быть только одна, потому что с Церковью неразрывно связано звание носительницы совершенной истины, которая может быть только одна. Если в важных и точных вещах высказывается несколько различных мнений, правым может быть только одно, а прочие - неправильны.

Но и сама Православная Церковь может ли быть едина, если в Ней мы видим отдельные церкви: Русскую, Греческую, Сербскую, Болгарскую, Румынскую и т. д.? - Эти поместные церкви составляют одну Православную Церковь. Они суть даже не части Церкви, потому что Церковь не дробима на части, но лишь местные, обусловленные характером народа или государства, отдельные проявления одной и той же Церкви. Своеобразие каждой поместной Церкви может быть очень велико, но единство будет оставаться ненарушенным, если не нарушена Евангельская истина.

Воздух по всей земле одинаков и повсюду одинаково животворящ, если не нарушен его химический состав. Но действие, которое через воздух совершается, поля, которые он овевает, степень его влажности - разнообразны, и разнообразие это происходит от особенностей местности, которую наполняет воздух. Так и Церковь, повсюду единая, разнообразно проявляется в русском, греческом и других православных народах. Но все эти народы принадлежат одной Церкви, пока исповедуют одну, едино истинную веру.

Каков смысл деления на Церковь видимую и невидимую, на Церковь небесную и земную?

Это деление существует только в отношении человека. По существу же невидимая Церковь, глава Которой - Христос, в Которую входят ангелы и все спасенные люди, и видимая Церковь, состоящая из живущих на земле православных людей, - одна Тело Христво. Для примера: если муравей смотрит с земли на человека и видит только палец ноги, а весь остальной человек: голова, рука, ноги и туловище - теряются в высоте от муравьиного взора, то для такого муравья наблюдаемый им человек разделяется на часть видимую - ближайший палец ноги, и часть невидимую - все прочее. Но по существу такого деления в человеке нет. Так и Церковь, по существу единая, разделяется же для нас на доступную нашему зрению и Ту, Которая нашему зрению недоступна. Но в полной мере такая разделенность остается для нас пока мы, подобно муравью, созерцающему человека, наблюдаем Церковь извне, со стороны, как посторонние Ей. Когда же мы входим в Нее, как частицы Ее тела, эта разделенность исчезает, и мы ясно, хотя и невыразимо, ощущаем всю полноту и неделимость Ее жизни.

Внешне единство Церкви проявляется в единстве Ее Таинств, в том, что крещенный православным русским, греческим или сирийским священником человек вступает в одну и ту же Церковь, исповедуясь - получает от одной и той же Церкви отпущение грехов, причащаясь - приобщается одной и той же благодати. Внутреннее же единство есть единство духа. Многие спаслись (напр. некоторые мученики) не приобщившись, ни к одному из Таинств Церкви (даже и крещению), но никто не спасается, не приобщившись к святости церковной.

Как может быть Церковь свята, если составляющие Ее люди грешны, при том не только рядовые Ее члены, но и пастыри и архипастыри?

- Церковь свята не святостью людей, но святостью своей Главы - не метафорической или образной, но действительной - Христа, с Которым она составляет один организм. Святость же людей, т. е. чистота, свобода от грехов, нужна им, потому что только святостью люди могут войти в Церковь, в Которой не может быть ничего нечистого, ибо Она - одно тело со Христом. Всяким тяжелым грехом человек отпадает от Церкви, покаянием же восстанавливается в Ней.

Если мы согрешаем, то тотчас же можем мы и встать через покаяние, снова согрешив, снова каяться, хотя бы семижды семь раз в день, не уставая, не ослабляясь в покаянии, потому что оно есть дверь в Церковь. "Примири и соедини его святой Твоей Церкви," - говорит священник в молитве таинства Покаяния, разрешая отъединившегося грехами, но покаянием возвращающегося в Церковь грешника.

Вот почему так важно быть православным, т. е. стоять всецело на точке зрения Церкви - считать за зло всё, что она называет злом, и считать за добро всё, что она называет добром. Если человек не сойдет с этой церковной почвы, то даже и глубоко погрязши в грехах, он всегда отыщет путь к покаянию и восстановлению своего единства с Церковью.

Итак, свята наша Церковь, хотя и входят в нее здесь на земле грешные люди. Но входят они в неё только святыми сторонами своей души, и чем более они вкореняются в нее, в ее благодатную жизнь, тем святее они становятся, и святость самых святых людей не от них самих, но от Церкви. Нет иной святости, кроме церковной. Все добро, вся святость, какая только есть во вселенной, где бы она ни находилась, - нераздельно принадлежит Церкви, составляющей единое со Христом.

Нет, всемирность в приложении к Церкви значит другое. Значит, что она не связана ни с каким государством или народом, но все люди мира имеют одинаковую возможность и право быть ее чадами, что она одинаково может распространяться на все народы и страны, и никто - ни греки, ни русские - не имеют права претендовать на преимущественное обладание ею.

Значит ли это, что Церковь Православная есть Церковь семи Вселенских Соборов, и что Вселенский Собор есть высший в ней авторитет? - Да, но не это главное. Соборной кафолической Церковь была еще до первого Вселенского Собора и до Иерусалимского Собора святых апостолов, от самого своего основания, ибо наравне с ее единством и святостью, соборность является основным свойством Церкви.

Соборность Православия проявляется в том, что православные христиане, поскольку они живут в Церкви, как бы ни были различны внешние условия их существования, - веруют, мыслят и чувствуют совершенно одинаково.

В 1938 г. происходила конференция православных и англикан. Среди православных были русские, греки, сербы, румыны, болгары и сирийцы - люди разных народов и рас, разных культур и культурных уровней, у которых в мирской жизни было очень мало общего. Но в вопросе веры, поскольку они оставались на почве Церкви, они были совершенно единодушны. В то же время другие участники конференции, принадлежавшие к одному народу, к одной культурной среде, во всех вкусах и обычаях представлявшие единство, в деле веры разобщены глубочайшим образом, хотя и принадлежали официально к одной церкви.

При том, в Православной Церкви единство обеспечивается не внешним авторитетом, подобным авторитету папскому в римо-католической церкви, а исключительно внутренним единством жизни. Это единство жизни есть соборность.

В первые века христианства при великом напряжении церковной жизни, когда христиане полностью жили в Церкви, и вне Церкви у них не было никаких интересов, эта соборность проявлялась с особенной силой. На разных концах тогдашнего христианского мира: в Испании и в Месопотамии, в Мавритании и в Галлии, христиане не сговариваясь между собою, проводили жизнь настолько совершенно внутренне единую, что христианин, перенесенный из Дамаска в Массилию, чувствовал себя в церковной общине чужой страны совершенно так же, как у себя на родине. И все, что без официальных собраний и без особых постановлений вырабатывалось тогда внешне пестрыми, но внутренне совершенно едиными, разнообразными христианскими общинами, было выявлением воли и жизни Духа Святого, живущего в Церкви.

Впоследствии, когда явилась к тому возможность, этот же дух соборности, орган Святого Духа, стал проявляться на собраниях епископов, получивших наименование Вселенских и Поместных Соборов, дерзновенно, с полным сознанием своего на то права, заявлявших: "Изволися [угодно] Духу Святому и нам."

Стояние в соборности не всегда легко. Оно требует постоянного духовного бодрствования. Но ведь к этому призывает Христос, говоря: "Царство Небесное (т.е. Церковь) усилием берется, и употребляющие усилие (принуждающие себя) восхищают его" (Мф. 11:12).

В каком смысле мы называем Церковь апостольской, хотя в ней многое переменилось со времен апостольских? - В том смысле, что наша Церковь и ныне внутренне совершенно та же, что во апостольские времена, несмотря на изменения обрядов и церковных обычаев со времен апостолов. Церковь и ее члены знают внутренним знанием веры единство и неизменность своего духа, который есть дух Божий.

Внешние, т.е. не православные, видят изменение внешнего обряда человеческими глазами, не постигающими внутреннего единства. Церковь же сама признает себя неизменной, и со времен апостольских никогда не объявляет ложью то, что некогда она признавала за истину.

Впрочем, не апостолы определяют Церковь, но Церковь, как тело Христово и голос Духа Святого, определяет апостолов. Продолжая дело Христово, Церковь наименовала апостолами таких служителей своих, как Климент, Тимофей, Тит и других, которые, возможно, лично не знали Христа; потом назвала равноапостольными множество иных героев веры из разных стран и исторических эпох.

Прочие же т. н. евангелия и послания Церковь или отвергла, как несогласные с нею, или же придала им меньший авторитет, как, например, послания ап. Варнавы, послания ап. Климента, пророческие видения ап. Ермы и другие. Тем не менее из этих т.н. "апокрифических," т. е. недостоверных книг, она иногда пользовалась теми, которые не противоречили ее учению. Так, например, некоторые церковные сказания, связанные с господскими и богородичными праздниками, которые записаны в наших минеях и синаксариях, взяты из этих апокрифических писаний.

И все это творила Церковь в полном согласии с голосом Духа Божия, живущего в ней. Но на этом дело Церкви не остановилось. Оказалась нужда в дальнейшем разъяснении учения Христова.

Самих по себе истин, необходимых для человеческого спасения, собственно, очень немного. Для того, чтобы спастись, не нужно быть богословом, но существование неверия и появление лжеучений ставит перед христианами все новые и новые вопросы, которые вызывают развитие богословской науки, являющейся ответом Церкви на задаваемые ей вопросы.

Так, вслед за Священным Писанием, в узком смысле слова, появляются писания отцов и учителей Церкви, которые тоже священны, потому вдохновлены тем же Духом Святым, Который говорил через пророков и апостолов.

И в этом океане святости и духовного ведения мы все призваны совершенствоваться, будучи членами единой, святой, соборной и апостольской Церкви.

Это исповедание говорит: "Человек, который желает спастись, прежде всего должен держаться кафолической веры. Если же кто не соблюдет эту веру целой и непорочной, то без всякого сомнения он во веки погибнет."

Слово кафолический на славянский язык переведено было святыми и богодухновенными нашими первоучителями Кириллом и Мефодием словом соборный. Это показывает, что они, в полном согласии с пониманием всей Православной Церкви, вкладывали в это слово не тот смысл, который ему обычно придает современный Запад, толкуя слово "кафолический," как "всеобщий, всемирный." Так, например, толковал значение этого термина Тридентский собор римо-католической церкви, который, между прочим, постановил: "Третьим признаком Церкви является то, что она католична, т.е. универсальна, всемирна" (Катехизмус ад Парохос, 1567 г.).

Однако, и понятие "соборный" требует разъяснения. Что такое собор, что такое соборность? - Для правильного разумения этого слова, нам надо оглянуться на самое начало тварного мира и подняться к вершинам богословия.

Чем обеспечивается это единство Трех Личностей Божиих? - Полной и совершенной любовью Одного Лица к Другому и полной совершенной истинностью Лиц Божиих, отсутствием какой-либо тени неправды, не подлинности в Святой Троице.

Это и есть истинный, исконный образ кафоличности, соборности, как и именует св. Церковь Пресвятую Троицу: Предвечный, Божественный, Троический Совет или Собор.

Такое соборное - кафолическое бытие является источником величайшей абсолютной радости и блаженства. Поэтому, по неизреченной Своей благости, Бог захотел, чтобы радость соборного бытия разделили с Ним и другие существа, которые и сотворил Он способными к этому: сначала ангельский собор, потом и человеческий род.

Он вложил в эти существа жажду совершенствования, которое достигается чрез всё большее и большее приближение к Нему, чрез все большее и большее постижение Его и соединение с Ним. Таково именно состояние ангелов и тех людей, которые унаследуют Царство Небесное, как сказал святитель Василий Великий: "Я - тварь, но получил задание стать Богом."

При том, процесс этот не индивидуален. Ангелы - соборны, кафоличны. Каждый ангел является личностью, но все вместе они составляют один нераздельный собор, подобный Троическому, Божественному Собору.

Из этого ангельского собора выпал тот ангел, который не захотел общаться с Богом и приближаться к Нему, но избрал путь самоутверждения и обособленности. На этот путь он увлек и часть ангелов, последовавших за ним, обрекая их на разобщенное существование, лишенное всякой радости, ибо они отторглись от источника радости - Бога.

К соборному существованию был призван и человек. Святой Василий Великий пишет: "Монашествующие, истребляя в себе грех праотца Адама, возобновляют в себе первобытную красоту, потому что у людей не было бы ни разделений, ни раздоров, ни войн, если бы грех не рассек единства естества. Монахи подражают Спасителю, Его жизни во плоти. Ибо, как Спаситель составил лик учеников, даже и Себя сделал общим для апостолов, так и они. Монашествующие подражают жизни ангелов, подобно им во всём соблюдая общность. Они-то